«Сейчас среди нас живёт человек удивительных знаний о культуре народов Приамурья, о древних её корнях, понимающий нанайский, русский, китайский и ушедшие в прошлое языки народов тюрко-монгольской группы. Человек этот знает очень много, но очень, даже слишком, скромен и стеснителен. Я преклоняюсь перед его духовными богатствами, которые он добывал сам, как мог.
Нужен человек, который показал бы нам всем этого уникального самоучку Николая Николаевича Бельды (по-нанайски Бильдэй Кога)».
Услышав такое от Валентина Дигора, одного из грамотнейших представителей нанайского народа и давнего друга редакции, я решилась взять на себя эту роль.
Первый мой вопрос был о родителях. Николай Николаевич (Кога) с готовностью начал рассказ:
– Я всё время хотел о них рассказать. Моя мать Надежда Андреевна в войну служила в зенитной части в Софийске медсестрой. После войны работала в клубе села Найхин (моя малая родина). Её гимнастки, хор, ансамбль балалаечников и гармонистов имели громкий успех. Она сочиняла частушки, песни, шила модную одежду со своей сестрой Марусей. Отец Николай Константинович в военное время был председателем колхоза «Новый путь». Работал днём и ночью. Зимой отправлялся в сёла на лыжах и нартах, летом на лодке, оморочке, катере. Сколько добра он тогда сделал людям! Жаль, что о нём мало вспоминали потом. Видимо, оттого, что он был немногословным. Да и говорил больше о других и никого не ругал. Его брат Тимэ (Тимофей) был директором нанайского театра в Найхине и умел играть на экзотических музыкальных инструментах, а на гармошке был виртуозом. Мой брат Виктор, видимо, пошёл в него – отлично играл на баяне, будучи худруком в Найхине, затем в Нергене. Там он работал преподавателем в школе (история, рисование, физкультура), и ученики его просто обожали. Сестра Тома – поэтесса, брат Юра – авиатор-радиотехник, Шура – строитель.
Кога показывает фотографии тех лет: учитель в окружении учеников; родители с детьми, в числе которых он сам, насупленный парнишка.
– Тогда я не хотел «фотаться», мастерил себе лук и гарпун для охоты, изучал китайские иероглифы и отказывался идти в школу, так как после ангины и гриппа наполовину, если не больше, потерял слух, из-за чего стал стесняться детей. Часто пропадал то в лесу, то на речке и ходил к старикам пообщаться и узнать интересное.
Отец, видя, что я занимаюсь «ерундой», брал меня на рыбалку. В ту пору я уже сочинял стихи, как эти, например: «Люблю земное: писк полёвок И их зовущие следы, Азарт от утреннего клёва, Туман, что замер у воды. Люблю лиан густые дебри, Где пташки учат свой хорал, И вкус таёжных ягод терпкий, Прыжки косуль через завал …»
А начал сочинять с тех пор, как помню себя, с малых лет. Сперва это были смешные подражательские и пародийные скороговорки, поговорки. А потом пошло, поехало… «… Вспомню дедов в грустный час,
Их напевы вспомню,
Чтобы взгляд знакомых глаз
Вспыхнул бы любовью.
В думах ночи, в зовах дня
Будь моей опорой,
Память времени храня в завитках узора». Эти строки написаны в середине 70-х, когда Кога подсмотрел работу старика: сидя у печи, он, напевая, строгал корень от дерева кривым ножиком гясон. Стихи написаны по-нанайски и переведены на русский – и кажутся мне просто замечательными. О чём пел шаман?
– Языком жителей Поднебесной, – рассказывает Кога, – я стал интересоваться вначале для того, чтобы узнать, о чём пел шаман на китайском языке. А отдельные фразы я ни с того ни с сего иногда произносил уже в 6-летнем возрасте после того, как перенёс непонятную болезнь, пролежав без признаков жизни и холодный 9 суток. Врачи в Найхине были очень славные, но сказали: «Безнадёжен, забирайте». Вспомнили шамана. Великий шаман – за большим Амуром. Весна, на реке шуга. Отец на собачьей нарте отправился по движущимся льдинам. Собаки перелетали трещины. А мать, теряя надежду, позвала бабушку. Это была слабая шаманка. Не смогла вернуть мою душу. На восьмые сутки большой шаман начал камлание. Сначала потихоньку, плакал, просил … и через день вечером я вдруг зашевелился, когда шаман перенёс из потустороннего мира мою душу в моё тело. Через какое-то время, рассказывали мне, я стал со странным выговором что-то просить. Старик, понимающий по-маньчжурски, разобрал: «Он хочет есть». На другой день я уже потихоньку ходил.
Почти все нанайские старики знают это чудесное возвращение из мира теней улетевшей души 6-летнего ребёнка. Такое мог сделать только очень большой шаман. Ведь мальчик уже лежал в гробу, обмотанном цепями, в потустороннем мире, и шаман сумел вынуть его оттуда. Вот после этого мальчик Кога стал иной раз говорить маньчжурскими и китайскими словами (открылся дар и, видимо, проснулись гены деда и прадеда, которые владели этими двумя восточными языками).
Кога узнал почти всё, о чём пел шаман, уже обучаясь в специальном учёбном заведении для глухих во Владикавказе.
Учился на механика-наладчика швейных машин. В Моздоке, недалеко от Владикавказа, Кога купил у одного полукорейца хороший китайско-русский и русско-китайский словарь. Оказалось, шаман действительно пел на китайском языке, притом в древнем стиле, а также по-маньчжурски.
Знает Кога и церковнославянский. В детстве нашёл на чердаке огромную Библию, которую казачий батька подарил его отцу. Читал – и понимал. Потеряв слух, стал сторониться сверстников, бросил школу, учился сам. Читал всё. «Вот земля и озеро – местных нани родина»
И на рыбалке учился, и к старикам ходил. Лазил по сопкам, по лесам, собирал гербарии, травы. Искал два клада и развалины крепости на Анюе, о которых говорил дед, пытался отыскивать перламутровые раковины с жемчугом. Искал плантацию женьшеня, имея отрывочные ориентиры, вроде «около 300-летнего тиса с южной стороны, в зависимости от наклона ветвей, в шести шестах …».
– Шесть шестов – это расстояние? – догадываюсь я.
– Шест – малое расстояние. Большее измерялось … трубкой. Выкурить трубку – километра три пройти. Предкам нашим и деревья, и ветер, и звёзды всё рассказывали. Вот помню, бабушка, глянув на небо, посмеялась: «Собака вступает, ой, берегитесь, чтоб не кусала».
Я неподдельно изумляюсь: как давно живут восточные календари. А умнейший нанаец вспоминает: «Новый год отмечали где-то с середины февраля, когда охотники выходили из леса».
Нынешняя огненная Собака вступит в ночь на 30 января. Это я по календарям посчитала, а у них ведь не было календарей, хотя Кога рассказывает, как спрашивал своего деда о мудрёном рисунке на вырезанной им шкатулке: «Это читается?» – «Раньше читалось». Потомки шаманов
–Как же вы живёте без всего, чем раньше была наполнена ваша жизнь? Знаете ли таких земляков, которые остались на своей земле, в родовом гнезде?
– Были. Но умерли уже. Я не обо всех знаю. Ведь не съездишь, как раньше. Билет до Хабаровска – 4 рубля, и в любое время можно было посетить краевую библиотеку. Сейчас я не могу даже узнать, что с домом моего дяди Николая Петровича Бельды. Его жена Монго (Мария) тоже была шаманка. А дочь работает в Хабаровске в нанайском ресторане. Рассказывали люди, что интересное заведение, с национальной музыкой и кухней. А я не могу съездить, как бы ни хотелось.
Живёт семья нелегко, сразу видно. Хоть работал Кога в колхозе с 16 лет в бондарном цехе и на рыбе (само собой, как он сказал), но документов тех лет нет. Пенсия маленькая, как и у жены Галины Гаргаровны, бывшей швеи-мотористки, ныне подрабатывающей сторожем в детском саду. Она, пользуясь случаем, тоже отыскивает фотографию своей красивой тёти Гары Кисовны: «Крепкая шаманка. Мою маму тоже хотели открыть».
– Что значит «открыть»? – не поняла я.
– В шаманы, – коротко поясняет Галина.
Вот и поговори с ними на равных, с потомками шаманов. «Отсюда далёко видать»
Николай Николаевич и на вопрос, с каких пор живёт в Амурске, отвечает нанайским приёмом.
– С того времени, когда кинотеатр «Молодость» собрались строить и там днём и ночью ревели, стонали и лязгали экскаваторы и бульдозеры при свете прожекторов. Народ был воодушевлён, радовался тому, что строит город-сад, вечерами песни лились, все улыбались друг другу, говорили приятные слова, дружно ходили на субботники и праздники. Уже вовсю работали столовые, буфеты, салоны обслуживания населения, прокат, детские садики, общежития, школы, больницы, танцплощадки, тир. Всё было доступно, бесплатно или дёшево.
Недавно построенный Дворец культуры, стоящий на сопке, казался громадным кораблём, над которым проплывали тучи. Мы с Володей Наймука забрались на купол Дворца водрузить флаг и залюбовались панорамой. Тут я громко стал декламировать по-нанайски и по-русски только что придуманные стихи: «Узором спиралится вдаль река, Отсюда далёко видать. У озера вырастет фабрика – Вот будет тогда благодать … Под бубен ритмичный шаманы Пророчили беды и голод, И как, укрываясь в туманах, Всё-таки встанет здесь город…»
И вот, спустя не так и много времени, улыбки и радость стерлись с лиц, но мы худо-бедно продолжаем жить и даже мечтать. Я мечтаю сына склонить взяться за моё дело. Сейчас он учится на священника и собирается приехать в Амурск. Сын хочет видеть отца, и у меня духа не хватает говорить ему, что здесь жизнь тяжёлая. А ещё надеюсь увлечь его моей работой. Многое нужно систематизировать, расшифровать.
Да, я вижу шкаф, переполненный записями, папками, гора бумаг даже в кухне на холодильнике. Кухня служит и кабинетом разносторонне увлечённому хозяину. Горячий любитель природы, исследователь истории и языка своего народа и его предков бохайцев и чжурчженей. Автор стихов, песен, аборигено-русского и русско-аборигенного словарей по топонимике Амуро-Уссурийского края; книжек «Собрание нанайских заблуждений», «Заимствования и переосмысления, неологизмы и архаизмы в нанайском языке».
Смотрю на худощавого высокого человека, на его тонкие руки, вдумчивый взгляд за стёклами сильных очков, на груды бумаг, исписанных его чётким мелким почерком (ни единой ошибки!), замечаю, как он часто постукивает по слуховому аппарату (старенький, плохо работает), ежась от холода, отмечаю на градуснике только 9 тепла – страстно хочу подвести беседу к отрадному. И не за что мне ухватиться. Но, возможно, Кога имеет в резерве что-то светлое.
– Верите ли вы, что станет легче жить, лучше?
– Верю, – отвечает спокойно и сразу. – Только это очень долгая история. Не при моей жизни. Но хоть бы – для детей, племянников, внуков. Вот что главное и светлое.
Так и не решила для себя, счастлив ли человек, вернувшийся в жизнь из небытия, изучивший, преодолевая нездоровье, пласты многонациональной культуры, имеющий в запасе огромные планы интереснейшей работы, представляющей несомненную ценность для музеев, библиотек, издателей. Я не решила. Но, надеюсь, что с ролью, взятой на себя, справилась. Рассказала о нём.
Галина ЖЕСТКОВА
