На фестиваль художественной самодеятельности для людей с ограниченными возможностями съехались со всего края. Разместили нас в одной из лучших гостиниц города – «Интуристе». Присматривались друг к другу, рассказывали о своей жизни, обменивались мнениями, радовались, что посетили краевой центр, что было для нас непозволительной роскошью. В приподнятом настроении посетили новый цирк, театр, музей.
Таня Ножкина, кинооператор телестудии, снимала весёлых улыбчивых людей, а журналист Иван Васильев говорил ей вполголоса: «Вон ту группу сними, покажи, что они не в обиде на жизнь». В кадре показалась эмблема фестиваля, а под ней, на скамеечках, нарядные дети. В центре сцены на баяне играл темноволосый мужчина. Он пел и подыгрывал себе сам: «Играй, мой баян, и скажи всем друзьям, Отважным и смелым в бою, Что больше жизни Мы Родину любим свою!»
«Вот это да! – удивлённо протянул Иван. – Это действительно надо всем показать. Чтобы мужик играл на баяне без обеих кистей рук, такое надо видеть». Они надолго замолчали, думая каждый о своём. Может быть, они постигали трагедию человека и думали: «Не дай-то Бог!» А может, удивлялись. Кто его знает? Если бы человеческую жизнь можно было вернуть, показать как фильм…
Над старой лежнёвкой стреко- тали сороки. Робкое декабрь- ское солнце трогало кончиком своих лучей покрытые снегом валежины. На продавленную колёсами дорогу вышел красавец-лось. Понюхал воздух, тряхнул широкими рогами, скосил влажный коричневый глаз на машину, одиноко стоявшую поодаль. Испуганно фыркнул от внезапности встречи, напрягся, собрался было бежать, но остановился. Человек не двигался. Он стоял на коленях, привалившись лбом к колесу старенького ЗИЛа. Лесной гигант спокойно, с достоинством перешёл лежнёвку и углубился в лес.
Алексей очнулся от холодеющих ног и тупой боли в кистях рук. Опустил глаз на колесо и понял с отчётливой яростью, что он погибает. Никто не сможет ему помочь. Никто. Кричи не кричи, вокруг тайга. Около 10 километров до зимовья: забрасывал груз охотникам из зверпромхоза.
В руках пульсировала тупая боль, а ног он почти не чувствовал. «Сколько же я пролежал тут? – подумал Алексей. – И тёплые унты не спасли, мороз-то градусов сорок». Он всё ещё стоял на коленях, а его руки были зажаты колесом. Даже ругаться не было сил. Вспомнил, как соскользнул домкрат, когда неожиданно ЗИЛок повело в сторону, и кисти рук намертво придавило колесом. Услышал стрекотание сорок. «Падаль, – пронеслось в голове. – Ждёте, пока я околею!»
На встречные машины рассчитывать не приходилось. Слишком нелюдимый этот край, и его-то на зимовье посылали редко, а на встречные машины и вовсе надежды не было. Что уж тут ждать? Он в капкане. «Разве только свою лапу отгрызть? – пошутил он над собой и горько усмехнулся. – Ну что ж, раз я, как зверь в капкане, придётся стать зверем». Он шевельнул руками. Они едва шевелились. Уже полностью осознал, что кисти не спасёшь, надо спасать себя самого. Собравши все силы, резко выдернул руки из-под колеса. Как ни странно, боли не почувствовал, кисти хрустнули, как сосулька под ногой, кожа натянулась и порвалась. От внезапного толчка он опрокинулся набок, от бессилия закрыл глаза. Когда открыл их, посмотрел на руки, кистей не было, одно сплошное месиво. Горькое отчаянье захлестнуло душу. Сгоряча попытался встать и не смог. Лежал в колее на боку и не мог перевернуться. «Как жук навозный», – подумал про себя. Левая нога лежала повыше, с неё он и начал свой медленный подъём. Подтянул к правой, услышал слабый всплеск боли в ногах. «Хорошо, – подумалось, – значит, ноги целы!» Подтянул локти, опёрся на них, подтянул колени, выпрямился, стоя на коленках, качался вперёд-назад, вперёд-назад. Голова закружилась. «Вставай! – сказал он сам себе. – Нечего придуряться! Вставай, я тебе говорю!» Выставил колено, рывком встал, пошире расставил ноги. «Иди! Иди к зимовью!» «Иду», – ответил он сам себе. К зимовью пришёл затемно. По- стучал в дверь. «Заходи! – крик- нул кто-то смешливо. – Наши все дома». Он опять постучал, привалился спиной к двери. Еле стоял. Изнутри попытались открыть дверь, толкнули её посильнее, Алексей уткнулся носом в отваленный от дверей сугроб и потерял сознание. «Мужики, сюда!» – позвал вышедший.
Упавшего Алексея занесли в зимовье. Узнали, заохали, содрогаясь от увиденного.
– Что стоите? Онемели совсем? Несите водку! – закричал старший Степан.
Все как будто очнулись. Притащили алюминиевый таз. Кто-то выплескивал водку, кто-то снимал унты, искали бинты, йод. Кисти рук обмыли водкой.
– Ничё-ничё, – приговаривал Степан, – вроде ноги целы-то, не отморозил. Сейчас медвежьим жиром смажем. Коля, там у меня портянки байковые, давай сюда! Они лучше носков, мягче, а носки поверх наденем. Налейте ему стаканчик для бодрости духа!
Алексей выпил водку молча, как воду. Только после второго стакана собрался с духом и коротко рассказал о случившемся.
– Так, ребятушки, – сделал вывод Степан, – надеяться не на кого, надо срочно везти в посёлок. Запаска в машине есть, колесо поставим. Надо волок делать, приготовьте фонарь. Едем четверо, один остаётся.
Охотники молча стали собираться.
– Но почему, почему? – кричал Алексей. Из уголков глаз на подушку тихо скатывались слёзы, он ещё не привык к своей потере, перебинтованные руки мягко навевали на мысль о том, что всё это временно, что они просто болят. Вот снимут бинты, и всё будет так, как прежде. Аккуратные, маленькие для мужчины кисти с длинными музыкальными пальцами перебирают кнопки баяна, и он играет, играет, играет… И тут в нём с внезапной чёткостью прояснилось понимание, что этого никогда не будет. «Какое страшное слово «ни-ког-да», – подумал Алексей.
– Я научился громко кричать про себя, чтобы никто не услышал, но до сих пор не могу поверить в случившееся.
Добило известие – от него ушла жена. Пока он лежит здесь, в больнице, она где-то на новом месте устраивает свою новую жизнь.
Пригрезилось весёлое смеющееся лицо, шапка светлых кудрей, пикантные ямочки на щеках, стройная фигурка. Ольги больше не было в его жизни. «Но почему?» – билась в сердце не прошедшая обида. «Правильно говорят: одна беда рядом не ходит, – подумал он. – Кто я теперь? Инвалид. Кому нужен мужик без рук? И что её осуждать. Молодая, красивая, зачем ей калека?» Тёплая слезинка скатилась к виску. Понимать всё это было пронзительно больно.
– Пропадать теперь, что ли? – успокоил он себя. – Нет уж, хрен дождётесь. Бог сними, с бабами. Это в книжках пишут про большую любовь, а в жизни не всегда бывает по написанному.
– Ну, что, Алёш? – раздался знакомый голос. – Что нос повесил и зёрен не клюёшь?
– Привет, Коль, – Алексей сел на постели, разместил руки на коленях.
– Да, брат, дела, конечно, хреновые, и говорить нечего, – сказал Николай. – Соберись с силами – ты мужик. Судьбу перестань корить. Может, она тебе, наоборот, дала шанс показать, что ты из себя представляешь. Главное, ты живой, и этим всё сказано.
– Да что ты понимаешь? – буркнул Алексей обидчиво. – Живой! А ты знаешь, как легко быть таким живым? Лучше было бы замёрзнуть нахрен. И что это за жизнь будет без обеих кистей? Я понимаю, ноги потерять. Но хоть руки что-нибудь делают, а тут…
– Нашёл кому завидовать. Безногому! – ответил Николай.
– Вон Ольга, и та сбежала! – сказал с горечью Алексей.
– И скатертью ей дорога. Место освободила для любящей женщины. Жизнь-то, она штука длинная, Бог шельму метит, – ответил Николай. – А что Антон Степанович говорит?
– Что говорит? – повторил Алексей. – Говорит, что на правой руке отделил лучевую кость. Теперь, как заживёт, можно будет стопку поднимать!
– И не только стопку. Дорогой ты мой, не только стопку! Опять будешь машину водить, грибы собирать. Начнёшь с малого. Одно я тебе скажу, дурные-то мысли из башки выкинь! Ну, давай, Алёшка, я поехал. Когда выпишут-то?
– Через недельку обещали.
– Я приеду за тобой. Да, тут маманька моя пирожков тебе передала, ешь, поправляйся, набирайся сил и – вперёд!
Он похлопал друга по плечу и ушёл. Дома стояла тишина. Слыша- лось сильное урчание воды. «Бачок, зараза, протекает, – подумал Алексей. – Раньше бы всё перебрал, наладил, а теперь?» «А теперь, – пропел он вслух, – листья жёлтые над городом кружатся…»
Подошёл к баяну. Поставил его себе на колени. Склонился головой к нему, как к родной душе. Закрыл глаза. В уме проиграл всю мелодию. Потерянные пальцы легко порхали по кнопкам, вели мелодию, не сбиваясь. Ему казалось, что теперь он играет лучше, чем прежде. «Почему бы это?» И тут же сам себе объяснил: не пальцами играю, а сердцем. Погладил розовым обрубком кнопки. Другим растянул меха баяна. Инструмент выдал жалобные, неудобовариваемые звуки.
– Мы ещё поиграем, друг мой, баян! – сказал Алексей в пространство. И поймал себя на мысли, что смотрит в окно и впервые за 2 года улыбается. «Достукался, – остудил он сам себя. – Сам себе улыбаюсь, как шизик, и чего улыбаюсь? А может, и надо иногда улыбнуться и самому себе? – спросил он у себя. И сам себе ответил: «Отнюдь, не зазорно».
Людмила ОСТРОВСКАЯ
